Неомед - массаж
Московская оконница
  • 22 января 2020
  • 212
  • 0

Переживший блокаду

Две даты января особые для ленинградцев – день прорыва блокады 18.01.1943, и полное освобождение от блокады 27.01.1944.
Семен Иванович Беляев рассказал, как встретил войну семилетним мальчишкой, пережил в родном Ленинграде первую блокадную зиму, и как 23 мая 1945 года в сибирскую таежную деревню пришло известие о Великой Победе.

Войну мы встретили в Луге, где папа снял на лето дачу. Это 138 километров на юго-запад от Ленинграда, как раз в сторону немцев. Конечно же, войны мы не ожидали. Уехали мы туда в конце мая. 15 июня сестренке Лиле исполнился год, она уже ходила. Мне – семь. Я её водил за ручку. Было воскресенье. Утром мы с мамой отправились на базар. Возвращаемся – на перекрестке перед столбом с репродуктором толпа. Все слушают выступление Молотова.

Буквально через месяц мы эту войну «понюхали». Начались бомбежки, артобстрелы… На улице полно военных… У меня про это есть стихи. Прочту отрывок.

Летом сорок первого решили,

Что мы в Луге будем отдыхать.

Папа снял там дачу. Мы в ней жили…

Если б знать нам.  Если б только знать…

Рёв сирен, бомбёжки,  артобстрелы, -

Вижу я, как будто наяву.

Лилечку пытаюсь неумело

Спрятать в щель, отрытую в саду.

Как от немцев вырваться успели

Ночью под бомбёжкой и стрельбой?

Вот вокзал «Варшавский». Неужели

Живы мы, приехали домой?

Из Луги в Ленинград мы уехали буквально на последнем поезде.

В Ленинграде мама сразу пошла работать в швейное ателье – тогда вышло постановление правительства, что все трудоспособные должны работать. В ателье они шили ватники, бушлаты, рукавицы – всё для фронта.

Папа работал на заводе заместителем начальника цеха. Август, наверное, был, когда его призвали. На фронт он ушел командиром пехотного взвода. В конце октября он получил первое ранение. Мама отправила меня к своей сестре, а сама каждый день после работы отправлялась к отцу в госпиталь. Лилечка была в круглосуточных яслях, и мы её не видели до весны.

Госпиталь вторым стал маме домом:

Муж – работа – муж, так и жила.

Сколько дней? Да две недели ровно

Жил тогда у тёти Сони я.

Второй раз его ранили весной 42-го. Мы жили на Васильевском острове. В «Меньшиковском дворце» был госпиталь – в семи минутах ходьбы от нашего дома. И мама меня туда повела.

Плохо помню эту встречу с папой.

Слезы, стоны крики, толкотня,

Кровь, бинты, на костылях солдаты,

Ругань, непечатные слова…

В 1 класс я пошел весной 42-го в Ленинграде. Всю зиму школы не работали – не было освещения, отопления, водоснабжения и канализации. А весной нас собрали в первом классе. Но я уже бегло читал, и мне было скучно, когда весь класс хором учил алфавит. Писать учиться – да – там начал. Потому что сам научился не столько писать, сколько рисовать печатные буквы. И запомнился мне томик Крылова.

«Крылов запомнился мне. Дело было в мае,

Я с книжкой вышел на «Большой» и сел читать

И вдруг мужчина подошёл и предлагает

Мне эту книжку интересную - продать.

Я молчу, растерян и не знаю,

Что ответить. Он же достаёт

Чёрствый хлеб. Кусок. И улыбаясь

Мне протягивает чуть не прямо в рот.

Дрогнул я, недолго упирался.

Он ушёл, а я меж двух огней:

Счастье - вкусом хлеба наслаждался,

Горе - жаль Крылова, хоть убей».

У мамы была рабочая карточка. С конца ноября её полагалось 250 граммов хлеба. И мои 125 граммов на детскую карточку.

Мама вечером приходила с работы – приносила паек. Я был доходягой. Но был поражен, когда одноклассник поделился радостью, что его мама умерла, а её хлебные карточки остались. Поступки и мысли людей, медленно умирающих от ужасающего голода нельзя оценивать обычными мерками. Но вот эту радость своего одноклассника я не смог принять и тогда.

Что там дальше было? Хватит стона!

К нам пришло спасение – весна!

Только снег сошёл – на всех газонах

Из земли проклюнулась трава.

Мама её как-то отбирала,

Стригла ножницами и – домой,

Жарила с касторкой. Мне давала.

И я ел. И запивал водой.

Лиля была в круглосуточных яслях. Их там кормили, если можно так сказать. Когда мы перед эвакуацией её забрали, она уже не могли ни ходить, ни говорить… Была – как плеть. Мы её  забрали в последний день – сегодня вечером надо на поезд, и мы её взяли. Ещё бы чуть-чуть, и её саму бы съели. Это метафора, преувеличение, но, возможно, не слишком сильное преувеличение.

Сейчас опубликованы документальные свидетельства случаев канибализма в блокадном

Ленинграде. А тогда об этом говорили, не слишком удивлялись. Это сейчас мы поражаемся. А тогда… Голод отупляет.

В коммуналке нас было 12 семей. И вот представьте – ни воды, ни света, ни отопления… Печами-буржуйками обеспечили всех централизовано. Их изготавливали на заводе, может быть и не на одном заводе, и раздавали населению. Топили мебелью. Собирали деревяшки на улице, тащили что-то из разрушенных бомбежками и артобстрелами домов. Помню, как разбирали дома паркет и топили им «буржуйку».

Эвакуация

А летом 42 года нас эвакуировали. Единственный был узкий коридор к берегу Ладоги, простреливаемый, шириной два километра примерно. Привезли к берегу.

«На Ладоге штормит. Плывет корабль.

На палубе стоят зенитки в ряд.

А рядом чемоданы, дети, бабы.

Они все покидают Ленинград.

Как вдруг – беда! Откуда не возьмись

Далёкий гул фашистских самолётов.

Сирена заревела. В тот же миг

Команды зазвучали. Топот, крик.

И вот уже зенитные расчёты

Ведут огонь… А самолёт ревёт,

Свист бомб, разрывы, детский плач и рёв.

Недолго длился бой, минут пятнадцать.

Для пассажиров – вечность. Дикий страх

Сковал  людей, им тут бы в землю вжаться,

Но лишь вода кругом. И на руках

Детишки малые. А рядом  - взрывы.

Летят осколки, смерть неумолимо

Всё ближе, ближе. Немцы нас бомбят

И потопить корабль норовят.

…Фашистов отогнали. Тишина.

И мама принялась … будить меня.

Я крепко спал и ничего не видел.

Со слов её всё это написал.

А мама удивлялась: «Как ты спал?»

Потом – поезд. Целый месяц мы в теплушке ехали в Сибирь. Каждые 20-30 минут останавливались – пропускали встречные поезда на фронт. Обычно утром на станции к вагонам подавали горячую похлебку. Иногда это была фактически вода. Днем выдавали сухой паек. Но мы все страдали диареей – пищеварительная система после длительного голода плохо справлялась с пищей. Поэтому, как только остановка, благо они были частыми, мы все либо бежали в кусты, либо лезли под вагоны. Было не до приличий.

В Сибири

Приехали в Кемеровскую область. Три дня жили на станции Тяжин – ждали, когда нас заберут в назначенную нам для размещения деревню. Дорог – нет. Только просека. Приехали за нами на станцию подводы.

Деревня называлась Воскресенка.

Почти полсотни стареньких домов.

Была там  школа, в ней библиотека,

Клуб, пара сотен баб и стариков.

Начальство: сельсовет и  председатель -

Владимир Недосекин (кличка – «батя»),

Большая пасека, конюшни две,

Свинарник, птичник, ферма на реке.

Я не могу не вспомнить удивленья

У местных жителей, когда они

Узнали вдруг, что (Боже, сохрани!)

Приехали какие-то… евреи.

И посмотреть на них все к маме шли,

(Тем более, к портнихе). Ей несли

Любые тряпки, старые одежды,

Пальто и платья, нижнее бельё.

Всё рваное. Несли его с надеждой:

Починит мама, либо перешьёт.

Купить одежду было невозможно,

Но сшить чего-то – очень даже можно.

Вокруг деревни – тайга, поля… Речка Воскресенка. Ни телефона, ни электричества, ни радиоточки в деревне не было. Почту привозили со станции два раза в месяц. В Воскресенку я приехал доходягой. Примерно за месяц отъелся.

«Соседи удивлялись на меня,

Как целый котелок картошки

Съедал один…»

Мама была потомственная портниха. С собой она привезла швейную машинку Зингер. И на этой машинке обшивала весь колхоз. Нового-то ничего не шила – не с чего было. Ни у кого не было и неоткуда было взять отрез ткани. Перешивала, перелицовывала старые вещи. Приносили тряпки старые рваные. Мама из них выкраивала какие-то лоскуты, куски – что-то шила. Расплачивались с ней продуктами. Ниток мама много взяла с собой, а иголка была единственная, и этой иголкой она три года шила всё подряд. Когда обратно уезжали – машинку уже не повезли. Оставили там. А туда ехали – отлично помню, что восемь мест багажа у нас было, включая машинку. Чемоданы, мешки…

В Воскресенску мы приехали в августе, и меня снова приняли в первый класс. Но, поскольку я бегло читал, писать скоро научился, после первого класса перевели сразу в третий.

В то лето в  Воскресенке  поселились

Четыре ленинградские семьи.

И пятая позднее появилась -

Немецкая, с Поволжья. Только им

В отличие от нас, жилья не дали.

Они не то, что жили – выживали,

В сарае, на отшибе, без еды.

(Не дай нам Бог, хлебнуть такой беды.)

К тому же, мать детей – глава семейства

На русском языке – ни в зуб ногой.

И так случилось, с просьбою любой

Она шла к маме со своим немецким.

Ей мама помогала, как могла…

Всё бесполезно… Сгинула семья.

Не скрою, мне их очень жалко было…

Однажды немка к маме привела

Сыночка своего и попросила

Устроить в школу. Мама с ней пошла

К соседу Недосекину. Тот долго

Искал предлог, но, видя, нет предлога,

Что б немке отказать, он  порешил:

«Скажи учителям, я разрешил».

И сын учился в том же первом классе,

В  котором  был и я. Но вдруг пропал.

Его никто, конечно, не искал.

Нашёлся сам…  Конец их был ужасен…

От голода они лишились сил…

Зимой замёрзли.  (Господи, прости!)…

Победа

Уже говорил, что связь с внешним миром у нас там была раз в две недели. Потому о Победе мы узнали с запозданием:

Немедленно всех в школу вызывают.

Зачем? И мы с друзьями все гадаем:

Какие ещё срочные дела?

«Что?», «Как?» Победа к нам пришла!

Нет, не пришла - ворвалась и взорвалась!

Учительница целовала нас

И строила по парам каждый класс,

Вот, наконец, со всеми разобралась,

«Ты – знамя понесёшь, ты – барабан,

Вперёд, за мной!» А где–то,  уж  баян

Наяривает.  Бабы выбегают,

Смеются, плачут, песни голосят,

Друг друга все с победой поздравляют.

И - самогонку пьют! И поросят

Собрались резать. В клубе будет праздник!

Сегодня двадцать третье мая!...   Разве

Девятого окончилась война!?

Как долго к нам в деревню почта шла...»

С Победой – сразу стали думать, как возвращаться домой. Нужно было, чтобы нас кто-то вызвал официально. Бумага от родственников - вызов – заверенный властью, райсоветом.

От маминого брата пришла из Ленинграда такая бумага. Нам разрешили ехать. На лошади мой друг и одноклассник отвез нас в Тяжин. Довез до станции, переночевал с нами на вокзале, и утром поехал обратно. Сейчас представить такое – 11-летний мальчик на телеге 30 километров один по тайге… А тогда – в порядке вещей… И я умел запрягать лошадь. Взять лошадь под уздцы, завести её в оглобли, упряжь надеть на неё… Только у меня не хватало сил стянуть супонью хомут.

А мы на станции ждали теплушку. Погрузились, и недели две, как не больше, ехали в Ленинград.

Вернулись – мама пошла работать в ателье. Жили мы небогато, прямо скажем, - голодно. Поэтому после  7 класса я пошел работать на часовой завод. Два года работал учеником, учился в вечерней школе. На третий год мне присвоили 4 разряд. Но впервые после Победы я досыта наелся только в армии, когда после окончания вечерней школы поступил в Артиллерийское военное техническое училище. Дальше – служба, военная академия, ещё служба, работа «на оборонку», развал страны… - но это уже другая история.

А стихи начал писать только лет в 50. Сестра попросила рассказать о своем и её детстве, о блокаде, о войне, о том, чего она не могла запомнить в силу малого возраста - ответил ей стихами. 

Виктор Гладков

Поделиться

Комментариев еще нет

Неомед
Войти Регистрация

АВТОРИЗАЦИЯ

Логин
Сейчас на сайте 130 человек
Партнерам